— Отправляйся за Мемшеном. Сбегай в его комнату и убедись — не нуждается ли он в помощи. И во что бы то ни стало возвращайся сюда!

— Но драконы?.. — заметил кто-то.

— Им еще рано, пройдет не меньше получаса, пока они доберутся до верхних этажей.

Твен прихватил рацию, поправил бластер на поясном ремне, затем подошел к Дэнти и протянул ему стопку из восьми бумажных листков. Улыбнулся и вышел.

Наверху лестницы послышался свистящий звук — разгерметизация двери, — затем визг, когда она вновь плотно закрылась за Голденом Твеном.

Мару Дэнти заняться было нечем. Он мог, конечно, сидеть и тревожиться, но командир был прав. Драконы пока еще не вломились в верхний коридор. Пока наверху дела не станут совсем плохи, для тревоги не было особой причины.

Он уселся и раскрыл сложенные листки желтой бумаги.

Зачем человеку глаза? Зачем нас мучают боли? Если капля дождя — это Божья слеза, Зачем от дождя зеленеет поле? «За что», «почему» — Слышно в писке мыша, Коту попавшего в лапы. Ответьте — где у нас душа? И есть ли она хотя бы?

Марио Дэнти завидовал. Зависть? Когда он вник в стихи и оценил их по достоинству, то понял, что поэзия Твена изменилась к лучшему. Она больше не была тем, что Дэнти называл «поэзией цветов и веток». В последних трех строчках явно проскальзывала философская нотка. Или, по крайней мере, пессимизм.

Пессимизм же, по его твердому убеждению, это и есть реализм.

Внезапно его охватило сильное беспокойство за парня — ведь он там… наверху.

Он встал и приблизился к Маршаллу:

— Командир, я…

Маршалл обернулся, блеск в его глазах говорил, что он приготовился к защите. Затем процедил сквозь стиснутые зубы:

— Дэнти. Что на этот раз? Не хочешь ли ты взять на себя руководство операцией? Не желаешь ли?..